Чань (яп. Дзен) – пожалуй, единственная буддийская школа в средневековом Китае, которая сознательно и дерзко нарушала все запреты, связанные с работой и трудовой деятельностью. Сюда входил и найстрожайший из них – это предписание воздерживаться от сельскохозработ. Более того Чань официально узаконила эти вопиющие «нарушения» обетов монашеской Винаи в собственном монастырском уставе, который был введен патриархом школы Чань – Бай-чжаном (720-814 гг. н. э.).
Этот монастырский устав, который резко отличался от традиционных монашеских правил Винаи, устанавливал обязанности монахов этой школы, организацию и управление чаньских монастырей. Он впоследствии стал известен как “Свод правил Бай-чжана” (“Бай-чжан цин-гуй”). Эти новые правила были впервые опробованы в чаньском монастыре Да-чжи фэн-шэн чань-сы, который был построен под непосредственным руководством самого патриарха. Как раз с этого момента собственно и начинается история институциализированного, “монастырского” чань-буддизма, так как до патриарха Бай-чжана все чаньские монахи странствовали как бродячие монахи. Таковых называли * “юнь-шуй”* – “тот, кто подобен облакам и воде”. Либо чаньские монахи жили в монастырях других школ.
По новому монастырскому уставу, все чаньские монахи должны были свободное от лекций и практики медитации время заниматься разного рода хозяйственными работами, на пример, убирать территорию монастыря, заготовлять дрова, носить воду, заниматься ремонтом монастыря (а в случае необходимости вести и более крупные строительные работы), обрабатывать монастырскую землю, сажать овощи и фруктовые деревья, собирать урожай, готовить пищу и т.д. Эти действия получили собирательное название “пу-цин”. Это дословно означало “призыв всем выйти на работу”. Впоследствии этот термин потерял свое буквальное значение и стал означать саму работу во всех ее проявлениях, которые выполняли монахи чаньской общины. Этот термин нельзя понимать в буквальном значении еще и потому, что “правила Бай-чжана”, претворялись в жизнь очень строго и ни о какой “призыве” выйти на работу не могло быть и речи.
Участие в общественных работах было обязательным, и никто не смел увиливать от них, так как за исполнением правил чаньского устава следили “дежурные монахи” (вэйна) и другие ответственные лица (старший монах, настоятель, делопроизводитель) которые подвергали подопечных суровому наказанию за малейшее ослушание, и за серьезные проступки вообще изгоняли из общины, что считалось самым жестоким наказанием. Более того, участвуя в “пу-цин”, монах не просто исполнял свои обязанности, но должен был проявлять максимальное рвение, полностью отдавать себя, все свои духовные и физические силы работе. За формальное и халатное отношение к долгу он тоже подвергался наказанию, причем это касалось не только рядовых членов общины, но и тех, кто занимал более высокое положение. И даже сам патриарх школы, если он не был слишком дряхлым, принимал самое непосредственное и активное участие во всех работах, показывая пример ученикам.
Такая традиция сложилась, по-видимому, задолго до Бай-чжана, так как известно, что уже патриарх Хун-жэнь (605-675 гг.) целыми днями работал вместе со своими учениками в поле. Продолжив эту традицию и превратив ее в жизненный принцип Бай-чжан следовал ему столь последовательно и строго, что уже будучи в весьма преклонном возрасте, ежедневно выходил в поле и работал усерднее всех. Ученики, видя, как он истощает свои силы, однажды спрятали его рабочие инструменты. Не найдя их, Бай-чжан отказался от пищи, выдвинув при этом весьма максималистский лозунг, который лег в основу нового чаньского устава и который в очень яркой и лаконичной форме выразил отношение чань-буддистов к труду “День без работы – день без еды!”.
Наряду с этим Бай-чжан предпринимал также попытки теоретического обоснования и оправдания такой практики, вступающей в вопиющее противоречие с общепринятыми правилами Винаи. Так, на вопрос своего ученика, не ожидает ли их всех в будущем перерождении – в соответствии с законом кармы – наказание за такие действия, как рубка дров, резание травы, копание колодцев и возделывание почвы, он ответил: “Будет ли человек наказан за все эти поступки – зависит от него самого. Если это человек алчный, погрязший в мыслях о приобретении и утрате…, то он непременно будет наказан. Если же, наоборот, он не увиливал от неприятных обязанностей, чреватых для него грехопадением, и честно исполнял свой долг, заботясь лишь о том, чтобы принести пользу другим людям, то даже если он трудился весь день, он [как бы] ничего не делал”.
Иначе говоря, чань-буддист, принимающий самое непосредственное и активное участие в такого рода работах, должен был оставаться совершенно беспристрастным и как бы незаинтересованным в результатах своей деятельности, т.е. соблюдать принцип “деяния-через-не-деяние”. И если при этом он действительно не преследовал никаких личных интересов, полностью отрешился от всех личных мотиваций, намерений и стремлений, в том числе и от мыслей о личной кармической ответственности за столь “греховные” занятия, то никакого греха, в сущности, не будет и такая деятельность не повлечет за собой никакой кармы, никакого “наказания” или “возмездия”. Как утверждал Линь-цзи, человек, соблюдающий “не-деяние-в-деянии”, может тратить в день по 10 тыс. лянов золота, не создавая при этом никакой кармы, и более того -“даже если из-за дурного нрава в прошлом он совершил Пять Ужасных Грехов, то они сами превратятся для него в Океан Спасения”.
Таким образом, чань-буддист допускал для своих последователей возможность участия в любом виде человеческой деятельности, не делая различий между делами “мирскими” и “не-мирскими” “обыденными” и “сакральными”, между занятиями “высокими” и “низкими”. Но при этом чань-буддист должен был сохранять, развивать и укреплять то безличное, спокойно-сосредоточенное состояние, которое он обретал в процессе занятий внешне менее активными и динамичными формами психотренинга (например, медитацией), а это означало, что любой вид практической деятельности он должен рассматривать как продолжение своей практики психического самоусовершенствования, превращать такую деятельность в активно-динамическую форму психотренинга и психической саморегуляции, т.е. в своеобразную медитацию в действии, в движении. Одной из разновидностей чаньской “медитации в труде” и являлся пу-цин, представлявший собой, таким образом, не только необходимое условие жизни члена чаньской общины, но и важный и необходимый составной элемент всей чаньской психокультуры.
Воспитывая любовь и уважение к физическому труду и выполняя многие другие психопропедевтические функции, пу-цин в то же время служил эффективным средством психофизической подготовки к адаптации человека в социокультурной и природной среде, средством, с помощью которого моделировалось важнейшее условие выживания человека на биологическом и социальном уровнях – тяжелый и упорный труд. В особо драматизированной, гротескной форме экстремальные условия жизнедеятельности человека моделировались в процессе парадоксальных диалогов-поединков (кит. “вэнь-да”; яп. “мондо”), когда перед учеником ставилась неразрешимая на логическом уровне задача (кит. “гун-ань”; яп. “коан”), требующая моментального решения под угрозой применения насильственных методов психофизического воздействия, или же во время занятий военно-прикладными искусствами (борьба, кулачный бой, фехтование и т.д.), которые тоже практиковались в некоторых чаньских монастырях в качестве одной из активно-динамических форм психотренинга и в которых главным условием успеха является мгновенная реакция и безошибочная координация действий.
Главным критерием допустимости насилия над природой в процессе взаимодействия с нею служило отсутствие личных мотиваций, личной заинтересованности в результатах практической деятельности, которая могла нанести вред живым существам. Например, если человеком, которому в процессе трудовой деятельности приходилось ненароком уничтожать живые существа, двигали не эгоистические интересы, а чувство жалости и сострадания ко многим другим живым существам, которые в данный момент остро нуждаются в результатах его труда, то такое насилие в принципе было допустимо. Но, подчеркнем еще раз, только в случае крайней необходимости и исходя из объективных, а не субъективных потребностей. Во всех остальных, случаях чань-буддисты стремились по возможности сохранять и беречь природные ресурсы, не уничтожая и не растрачивая их без особой нужды, даже если они имеются в изобилии, и вообще проявляли очень уважительное, бережное и заботливое отношение к природе. Об этом свидетельствует, в частности, такой довольно характерный эпизод из жизни чаньского монастыря. Однажды чаньский наставник велел монаху-прислужнику сменить воду в ванне. Прислужник проявил недопустимую с точки зрения наставника легкомысленность и расточительство, вылив воду на землю. Наставник, рассердившись, воскликнул: “Неужели ты не знаешь, как употребить ее с пользой?!” Монах признался, что не знает, и тогда наставник посоветовал ему лить воду на корни дерева, которое явно нуждалось во влаге.
Подход китайских чань-буддистов к проблеме “человек и природа” был, таким образом, достаточно гибким, и в каждой конкретной ситуации они пытались решать ее с учетом интересов обоих партнеров этой системы взаимоотношений (а не какого-нибудь одного из них), что соответствовало как фундаментальной махаянской концепции “срединного пути”, так и традиционно-китайскому принципу “золотой середины”. Но в целом они оставались на махаянских позициях, а их “китаизация” выразилась в основном в конкретизации, уточнении и акцентации тех или иных сторон применительно к местным социально-политическим, экономическим, природным и прочим условиям, к этнокультурным особенностям средневекового Китая.
Сбалансированный подход к проблеме “человек и природа” позволил чань-буддистам, в частности, приспособиться к традиционно китайской культуре трудовой деятельности и принимать непосредственное участие даже в сельскохозяйственном труде, составлявшем основу производства в аграрном китайском обществе. Это шло в разрез с общепринятыми правилами Винаи, но дало возможность школе чань избежать нападок и обвинений в “паразитизме” и “тунеядстве”, которыми конфуцианцы обычно мотивировали все антибуддийские гонения. Поэтому далеко не случайно, что школа чань сравнительно легко и безболезненно перенесла крайне суровые гонения IX в., после которых китайский буддизм в целом приходит в упадок и которых вообще не смогли пережить многие другие буддийские школы. Школа чань же не только успешно – выдержала это испытание, но и еще больше укрепила свои позиции за счет других школ, не перенесших гонений и прекративших свое существование.
«Чань-буддизм и культурно-психологические традиции в средневеклвом Китае». Автор: Н. В. Абаев
Тэги:
буддизм, дзэн, китай, работа, энергия, эффективностьПохожие статьи